— Алексей Иванович, а может, вы сами нашему Горюнову по ВЧ...

Аджубей с добродушным удивлением разводит руками.

— Ну, вы, хлопцы, как тот цыган: "Тётенька, дайте водицы, а то так есть хочется, аж шкура трещит." Ладно, идите. Позвоню вашему Дымгору... Вам ещё на пароход надо прорваться.

— С вашей помощью, Алексей Иванович, — вставляет Миша.

— Нет! Это уж вы сами. Есть строгое указание: ни одного газетчика на борт...

— Мы — тассовцы, — наконец решаюсь я сказать хоть что-то. — Без нас нельзя.

— Ну, глядите, та-а-с-с-о-о-в-цы... — тянет весело Аджубей.

У него хорошее послеобеденное настроение. Настроение здорового, преуспевающего человека, который знает себе цену, а после выпитых рюмок доброго коньяка, запах которого гуляет по вагону, есть желание быть ещё и покровительственно-добрым и великодушным.

Кажется, Аджубей купается в этом "самокомфорте" и ценит его, потому и позволяет нам пользоваться его "добротой".

Мы исчезаем. Нам ещё нужно заскочить в редакцию, а оттуда — на речной вокзал. Машина у нас с красным правительственным пропуском, и нам везде — "зелёная улица".

На пристани, где сверкает белизной трёхпалубный лайнер, от комитетчиков узнаём, что всех журналистов препровождают на отдельный пароходик ("трамвайчик"), а на правительственный никого "не пущают". Запрет идёт от "Самого".

Вся журналистская братия (и иностранная, и наша) бредёт к "трамвайчику", который причалил рядом.

Мы, тассовцы, и собкоры "Известий" и "Правды" выжидаем. У нас план действий, подсказанный знакомым комитетчиком, но, видимо, не без инициативы Аджубея и Сатюкова. Как только убирается трап, мы перемахиваем через перила борта парохода и тут же попадаем в руки комитетчиков из охраны.

Каждый выбрал удобную позицию у борта. Трап убран, и мы один за другим прыгаем.

Спустя несколько минут все — в салоне охраны. Здесь накрыт стол. Бутерброды, фрукты, напитки. Собкор "Правды" по Сталинграду Костя Погодин требует "за пережитый страх" коньяку.