И напрасно поверженная Даша нарочито гремела кухонной утварью. Далек был Арчибальд Иванович от мира кастрюль и газовых конфорок, ох как далек! Он нежился, он томился, как молока на медленном огне и блаженствовал, овеваемый причудливыми видениями. Его пухленькие губки вытянулось в причмокивающую дудочку, а намечающее брюшко, которое может, когда перевалило за тридцать, тихонько колыхалось в такт медленному размеренному дыханию.

А видения его действительно были причудливы, никогда он таких еще не видывал за свою добросовестную законопослушную жизнь. Он впоследствии рассказывал, что как только закрыл глаза, тут же будто бы провалился куда-то, его со всех сторон обступила тьма, как любопытствующие зеваки обступают какое-нибудь происшествие, приключившееся по вине такого же, как и они, зеваки.

Было сладостно, но отчего-то и жутковато. Едва проступающим, но все же ощутимым диссонансом приглушенно зазвучали нотки беспокойства в его безмятежно посапывающей душе. Внезапно он ярко и ощутимо, настолько ярко и так ощутимо узрел пред собой огромную смоляную птицу, то ли ворона напоминающую, то ли грача, что хотел уж было зажмуриться, но глаза его и так были закрыты. И он только подивился необычайной живости образа.

Птица с деловым видом и старательно чистила большой клюв о сильные крючковатые лапы, а затем вдруг уставилась на Вострикова и каркающим фальцетом вопросила: 'Чего же ты нежишься, Арчибальд? Пока ты тут нежишься, вода затопляет улицы, милиция в панике, придется, наверное, плоты строить. А ты безмятежно устроился и храпачка давишь'.

На мгновение птица умолкла, прищелкнув пролетающую мимо мошку, но, проглотив насекомое, продолжила: 'А между тем, если хочешь знать, пока ты тут храпачка давишь, соседка Дарья дусту в щи тебе сыплет.