– В чем дело? – спросил он, спуская с кровати мускулистые ноги.

– В том, государь, что папский легат исполнил все свои угрозы и сделал кое-что еще. Он наложил на город проклятие и отлучил от церкви всю Коимбру. Храмы закрыты, и до тех пор, пока проклятие не будет снято, ни одному священнику не разрешается крестить, венчать, исповедовать и свершать иные таинства Святой Церкви. Народ объят ужасом и знает, что проклятие наложено из-за тебя. Теперь они собрались внизу у ворот храма и требуют встречи с тобой, чтобы умолять тебя освободить их от ужасов отлучения.

Афонсо Энрикес уже поднялся на ноги и стоял, изумленно глядя на старого рыцаря; лицо его покрыла мертвенная бледность, сердце сжалось от страха. Оружие, которое обратила против него церковь, было неосязаемо, но разило сокрушительно и беспощадно.

– Боже мой! – застонал он. – Как же мне быть?

Мониш был очень, очень серьезен и мрачен.

– Первым делом надо успокоить народ, – ответил он.

– Но как?

– Есть только один путь. Пообещай подчиниться воле Папы, искупить свои грехи и снять проклятие отлучения с себя и своего города.

Бледные щеки юноши тотчас же залились ярким румянцем.

– Что?! – вскричал он, и голос его был похож на рык. – Выпустить на волю мою мать, сместить Сулеймана, вновь призвать беглого изменника, проклявшего меня, и униженно выпрашивать прощения у этого чванливого итальянского церковника? Да пусть сгниют мои кости, да гореть мне веки вечные в адском пламени, если явлю я миру такую трусость! А ты, Эмигио! Неужели ты и впрямь советуешь мне так поступить?

Волны гнева поднимались в душе принца, но тут Эмигио повел рукой в сторону распахнутого окна и ответил:

– Ты слышишь глас народа. Знаешь ли ты какой-нибудь иной способ заставить его умолкнуть?

Афонсо Энрикес присел на край лоха и обхватил руками голову. Он потерпел полное поражение, он был разгромлен. И тем не менее…