Но прелат был преисполнен упрямства и гордыни.

– Не такого ответа ждет от вас наш святой отец, – сказал он.

– Но таков ответ, который я посылаю ему.

– Берегись, безумный и мятежный юноша! – вспылил кардинал, не сдержав гнева. Голос его зазвучал громче. – Я прибыл сюда, имея в своем распоряжении оружие, мощи которого достанет, чтобы уничтожить тебя. Не злоупотребляй терпением Матери-Церкви, иначе вся сила ее гнева обрушится на твою голову.

Впав в неистовство, Афонсо Энрикес вскочил на ноги. Душевное волнение исказило его черты, глаза загорелись.

– Прочь! Вон отсюда! – вскричал он. – Убирайтесь, сеньор, да побыстрее, иначе, видит Бог, я не мешкая присовокуплю новое святотатство ко всем тем, в которых вы меня обвиняете.

Прелат плотнее закутался в широкую мантию. Он побледнел, но вновь обрел спокойствие и невозмутимость. Исполненный сурового достоинства, он поклонился рассерженному юноше и удалился с таким бесстрастным видом, что трудно было определить, кто же одержал верх в этом поединке. И если еще ночью Афонсо Энрикес считал себя победителем, то утром его иллюзии были повергнуты в прах.

Ни свет ни заря его разбудил камергер. Эмигио Мониш требовал немедленной аудиенции. Афонсо Энрикес сел на постели и велел впустить вельможу.

Пожилой рыцарь и верный спутник вошел к нему тяжелой поступью. Хмурое смуглое лицо: сурово сжатые губы, почти скрытые седой бородой, превратились в тонкие полоски.

– Да хранит тебя Господь, государь, – приветствовал инфанта Мониш таким мрачным тоном, что его слова прозвучали как благочестивое, но несбыточное пожелание.

– И тебя, Эмигио, – ответил инфант. – Раненько же ты поднялся. Что тому причиной?

– Дурные вести, государь, – рыцарь пересек комнату, откинул задвижку и распахнул окно. – Слушай, – сказал он принцу.

Неподвижный утренний воздух был наполнен нарастающим звуком, похожим то ли на жужжание улья, то ли на шум морских волн во время прилива. Но Афонсо Энрикес тотчас же понял, что это ропот толпы.