Он задыхался от негодования. Лицо этого грязного распутника пылало священным гневом.

– Боже, прости меня, что я приходил сюда. И все же я верю, что это по его воле я оказался здесь, чтобы услышать этот разговор. Позволь мне уйти.

С выражением крайнего омерзения он повернулся. Она схватила его за руку.

– Куда ты идешь? – резко спросила она. Он посмотрел ей в глаза, но увидел в них только страх. Он не заметил ненависти, в которую в эту минуту превратилась ее любовь, превратилась из-за безжалостных оскорблений, нанесенных ей, ее народу. Она вдруг разгадала его намерения.

– Куда? – повторил он, пытаясь вырваться. – Куда приказывает мне мой христианский долг.

Этого было достаточно. Не дав ему опомниться, она выхватила у него из-за пояса тяжелый толедский кинжал и, держа его наготове, встала между ним и дверью.

– Минутку, дон Родриго. Не пытайся уйти, или я, клянусь Богом, ударю и, возможно, убью тебя. Нам нужно поговорить до твоего ухода.

Изумленный, дрожащий, он застыл перед ней, и весь его наигранный религиозный пыл сразу же улетучился от страха при виде кинжала в ее слабой женской руке. Так за один вечер она постигла истинную сущность этого кастильского дворянина, любовью которого раньше гордилась. Это открытие должно было бы вызвать в ней чувства презрения и ненависти к себе самой. Но в ту минуту она думала только о том, что из-за ее легкомыслия над отцом нависла смертельная опасность. Если отец погибнет из-за доноса этого негодяя, она будет считать себя отцеубийцей.

– Ты не подумал, что твой донос погубит моего отца, – сказала она тихо.

– Я должен считаться с моим христианским долгом, – ответил он, на сей раз не так уверенно.

– Возможно. Но ты должен противопоставить этому и другое. Разве у тебя нет долга возлюбленного, долга передо мной?