– Никакой мирской долг не может быть выше долга религиозного.

– Подожди. Имей терпение. Просто ты не все обдумал. Придя сюда тайно, ты причинил зло моему отцу. Ты не можешь отрицать этого. Мы вместе, ты и я, опозорили его. И теперь ты хочешь воспользоваться плодами этого греха, воспользоваться спрятанным, как вор; ты хочешь причинить еще большее зло моему отцу?

– Что же мне, идти против своей совести? – спросил он угрюмо.

– Боюсь, что у тебя нет другого выхода.

– Погубить мою бессмертную душу? – он почти смеялся. – Ты зря стараешься.

– Но у меня для тебя есть нечто большее, чем слова, – и левой рукой она вытянула из-за пазухи висящую у нее на шее изящную золотую цепочку и показала на маленький крест, усыпанный бриллиантами. Сняв цепочку через голову, она протянула ее ему.

– Возьми, – приказала она. – Возьми, я сказала. Теперь, держа в руке этот священный символ, торжественно поклянись, что ты не разгласишь ни слова из того, что услышал сегодня. Иначе ты умрешь, не получив отпущения грехов. Если ты не дашь клятву, я подниму слуг, и они поступят с тобой, как с проникшим в дом злодеем. – Затем, глядя на него с порога, она почти шепотом предостерегла его еще раз.

– Живее! Решайся: предпочтешь ты умереть здесь без покаяния и погубишь навеки свою бессмертную душу, побуждающую тебя к этому предательству, или дать клятву, которую я требую?

Он было начал спор, напоминающий проповедь, но она резко оборвала его:

– Я спрашиваю в последний раз: ты принял решение?

Разумеется, он выбрал долю труса, совершив насилие над своей чувствительной совестью: держа в руке крест, он повторил за ней слова этой страшной клятвы, нарушение которой должно было навеки погубить его бессмертную душу. Думая, что нарушить такую клятву он не сможет, она вернула ему кинжал и позволила уйти. Она надеялась, что крепко связала его нерушимыми религиозными обетами.

И даже на следующее утро, когда ее отец и все, кто присутствовал на собрании в доме, были арестованы по приказу Святой Палаты инквизиции, она все еще не могла поверить в его клятвопреступление. Все же в ее душу закралось сомнение, которое она должна была разрешить любой ценой. Она приказала подать носилки и отправилась в монастырь Святого Павла, где попросила встречи с фра Альфонсо де Оеда, доминиканским приором Севильи.