Ночью я и спал, и не спал. Не сон, а морок владел мной. Уже на рассвете слышу — боец один зашевелился под елкой. Я еще не знал тогда, что те, четверо, которых мы вернули с опушки леса, ушли. Хоть и плохо спал, а их все же проспал. Открыл глаза, смотрю: берет винтовку, шинель, вещмешок на плечи надевает…

— Куда ты, Симонюк? — спрашиваю бойца.

— Да поссать, командир, — ответил он спокойно, но вздрогнул, когда я окликнул его. Не ожидал, что не сплю. Быстро себя в руки взял.

— Ладно, иди. Только не заблудись.

Симонюк ухмыльнулся и пошел в кусты. Винтовку оставил. Сидор тоже. Я знал, что без своего сидора он не уйдет. Если он задумал удариться в бега, то наверняка готовился и заначил продуктов. Симонюк был из окруженцев. Вывел их политрук роты. Семья Симонюка жила под Брянском. Мы еще не знали, что там уже немцы. Но сам он, видать, уже почувствовал. Потом он все же исчез. Отстал, когда бежали по лесу. Я спросил сержантов, где Симонюк, а те только руками развели. Видели его в последний раз, когда он переобувался. Переобувался… Сапоги у него были хорошие, не промокали. Портянки он подвертывал умело, правильно, ног не натирал. С чего бы ему посреди дороги переобуваться? Многие тогда от нас в дороге отставали. Еще во время первого окружения. Отрывались от колонны группами и поодиночке. На войне так: когда дело плохо и командиры сплоховали, солдаты начинают думать, как спастись — каждый на свой манер.

Взвод я поднял на рассвете. Согрели на костерке чаю. Попили болтушки. Поели сала с хлебом. Тогда у нас еда еще была. Не голодали. Погода тоже горя не добавляла, холода не торопились, стояли погожие теплые, почти августовские дни. Правда, ночами уже замолаживало до нуля. Так что ночевать в лесу стало уже неуютно. Тогда, в октябре сорок первого, я еще и не предполагал, что человек может спать в лесу и в поле не только при нуле градусов, но и при минус 20, в снегу, в насквозь промерзшем окопе, и что этим человеком буду я.