– Может, сядете в кресло, вам будет удобнее, – я не сводила с него глаз. Меня всегда жутко интересовали перемены, происходящие за краткие временные отрезки с людьми, подверженными внезапным скачкам настроения и разного рода вулканическим извержениям.

В то же время Буторина нельзя было назвать импульсивным человеком, скорее всего в основе произошедшей с ним метаморфозы лежало осознание им того простого факта, что отступать некуда, что рано или поздно на те же вопросы, которые ему задавала я и которые столь болезненно отозвались на его самолюбии, ему неизбежно придется ответить в другом месте, если он, конечно, не откажется от поиска «драгоценной» кассеты.

Чудесное превращение, случившееся с Буториным, не было следствием раскаяния, ведь оно предполагает, как я думаю, не озарение, когда человек ударяет себя кулаком по лбу, восклицая: «как же я был неправ!», а выработанную в процессе постоянных размышлений о степени нравственности своих поступков привычку к самоанализу.

Одному Богу известно, насколько это кропотливый труд!

В случае же с Буториным, как мне кажется, мы имели случай определенного рода мимикрии, некоего приспособления к обстоятельствам.

Я решила не задавать с ходу «больному» травмирующих его вопросов.

– Игорь Семенович, – начала я, – не могли бы вы коротко рассказать о своих домашних?

– О членах моей семьи? – туповато переспросил он, высокомерно приподняв брови.

Ну вот, пошло-поехало, – с горечью подумала я. Прямо не общение с заказчиком, а психотерапевтический сеанс с душевно больным!

– Пожалуйста, – осторожно пригласила я его к разговору.

– Ну, хорошо, – после долгого раздумья выдавил из себя министр энергетики, – если вы считаете это необходимым…

– Да, это очень важно, – поддержала его я, – у вас есть жена?

– Да.

«Не слишком развернуто, – подумала я, – но для начала, неплохо».