Вдруг слезы брызнули из глаз Визи, - без стона, без резких движений она закрыла лицо салфеткой и отошла, повернувшись спиною ко мне, - к окну. Я очень удивился этому. Ничего не понимая и не чувствуя ничего, кроме непонятности от перерыва в обеде, я спросил:

- Визи, это зачем?

Может быть, случайно тон моего голоса обманул ее. Она быстро подошла ко мне, перестав плакать, но вздрагивая, как озябшая, придвинула стул рядом с моим стулом и бережно, но крепко обняла меня, прильнув щекою к моей щеке. Теперь я не мог продолжать есть суп, но стеснялся пошевелиться. Терпеливо и злобно слушал я быстрые слова Визи:

- Галь, я плачу оттого, что ты так долго, так тяжко страдал; ты был без сознания, на волоске от смерти, и я вспомнила весь свой страх, долгий страх целого месяца. Я вспомнила, как ты рассказывал мне про маленького лунного жителя. Ты мне доказывал, что есть такой... и описал подробно: толстенький, на голове пух, дна вершка ростом... и кашляет... О Галь, я думала, что никогда больше ты не расскажешь мне ничего такого! Зачем ты сердишься на меня? Ты хочешь вернуться? Но ведь в Хераме тихо и хорошо. Галь! Что с тобой?

Я тихо освободился от рук Визи. Положительно женщина эта держала меня в странном и злостном недоумении.

- Лунный житель - сказка, - внушительно пояснил я. Затем думал, думал и наконец догадался: - "Визи думает, что я себя плохо чувствую". - Эх, Визи, сказал я, - мне теперь так славно живется, как никогда! Я написал статейку, деньги получил! Вот деньги!

- О чем статью и куда?

Я сказал - куда и прибавил: - "О снеге".

Визи доверчиво кивнула. Вероятно, она ждала, что я заговорю как раньше, - серьезно и дружески. Но здесь прислуга внесла "тележки", и я ревностно принялся за них. Мы молчали. Визи не ела; подымая глаза, я встречался с ее нервно-спокойным взглядом, от которого мне, как от допроса, хотелось скрыться. Я был совершенно равнодушен к ее присутствию. Казалось, ничто было не в силах нарушить мое безграничное счастливое равновесие.