Слезы и тоска Визи лишь на мгновение коснулись его и только затем, чтобы сделать более нерушимым - силой контраста - то непередаваемое довольство, в какое погруженный по уши сидел я за сверкающим белым столом перед ароматически-дымящимися кушаньями, в комнате высокой, светлой и теплой, как нагретая у отмели солнцем вода. Кончив есть, я посмотрел на Визи, снова нашел ее приятной для зрения, затем встал и поцеловал в губы так, как целует нетерпеливый муж. Она просияла (я видел каким светом блеснули ее глаза), но, встав, подошла к столику и, шутливо подняв над головой склянку с лекарством (которое я изредка еще принимал), лукаво произнесла:

- Две ложки после обеда. Мы в разводе, Галь, еще на полтора месяца.

- Ах, так? - сказал я. - Но я не хочу лекарства.

- А для меня?

- Чего там! Я ведь здоров! - Вдруг, посмотрев в окно, я увидел быстро бегущего мальчика с румяным, задорным лицом и тотчас же загорелся неодолимым желанием ходить, смотреть, слушать и нюхать. - Я пойду, - сказал я, - до свидания пока, Визи!

- О, нет! - решительно сказала она, беря меня за руку. - Тем более, что ты так непривычно желаешь этого!

Я вырвался, надел шубу и шапку. Мое веселое, резкое сопротивление поразило Визи, но она не плакала более. Ее лицо выражало скорбь и растерянность. Глядя на нее, я подумал, что она просто упряма. Я подарил ей один из тех коротких пустых взглядов, каким говорят без слов о нудности текущей минуты, повернулся и увидел себя в зеркале. Какое лицо! В третий раз смотрел я на него после болезни и в третий раз радостно удивлялся, - мирное выражение глаз, добродушная складка в углах губ, ни полное, ни худое, ни белое, ни серое - лицо, - как взбитая, приглаженная подушка. Итак, по-видимому, я перенес представление о своем воображенном лице на отражение в зеркале, видя не то, что есть. Над левой бровью, несколько стянув кожу, пылал красный, формой в виде боба, шрам, - этот знак пули я рассмотрел тщательно, найдя его очень пикантным.