Да пусть бы все так изменились, как я! Хоть и смутно, но понимаю же я наконец, каким я был до болезни, до этой замечательной раны, нанесенной Гуктасом. Все меня волновало, тревожило, заставляло гореть, спешить, писать тысячи статей, страдая и проклиная, - что за ужасное время! Фу! Каким можно быть дураком! Все очень просто, Визи, не над чем тут раздумывать.

- Объясни, - спокойно сказала Визи, - может быть, я тоже пойму. Что просто и - в чем?

- Да все. Все, что видишь, такое и есть. - Помолчав, я с некоторым трудом подыскал пример, по-моему убедительный: - Вот ты, Визи, сидишь передо мной и смотришь на меня, а я смотрю на тебя.

Она закрыла лицо руками, видимо, обдумывая мои слова. С торжеством, с безжалостной самоуверенностью я ждал возражений, но Визи, открыв лицо, вдруг спросила:

- Что думаешь ты об этом месте, Галь? Это твой любимец. Конфор. Слушай, слушай! "День проходит в горьких заботах о хлебе, ночь в прекрасных золотых сновидениях. Зато днем ярко горит солнце, а ночью, проснувшись, я побежден тьмой и ужасом тишины. Блажен тот, кто думает только о солнце и сновидениях".

- Очень плохо, - решительно сказал я. - Каждому разрешается помнить все что угодно. Автор положительно невежлив к читателю. А во-вторых, я несколько пьян и хочу спать. Прощай, Визи, спокойной ночи.

- Спокойной ночи, милый, - рассеянно сказала она, - завтра ты будешь работать?

- Бу-ду, - нерешительно сказал я. - Хотя, знаешь, о чем писать? Все ведь избито. Спокойной ночи!

- Спокойной ночи! - медленно повторила Визи.

Уходя, я обернулся на особый оттенок голоса и поймал выражение нескрываемого, тоскливого страха в ее возбужденном лице. Мы встретились взглядами, Визи поторопилась улыбнуться, как всегда, нежно кивнув. Я ушел в спальню, разделся и лег с стесненной душой, но с задней лукавой мыслью о том, что Визи из простого упрямства не хочет понять меня.