Неделю так носил, - ничего, или не замечал отец, а то раз две газеты принес - "Новое время" и "Русское слово", а старик сам на улице прогулку делал. Берет у меня, смотрит, и гляжу - "Русское слово" мне назад отдает. "Ты-ы что это тут путаешь?" - говорит. - "Это ж, говорю, ваше превосходительство, вам тоже ношу". Как крикнет он прямо на улице: "Мне-е?! Как это, чтобы мне?" "Сыну вашему", - говорю. "Сыну?!" Как закричит, брат: "Такую сволочную газетчонку левую, чтобы сыну? Ты что это врешь, подлец! А? Что врешь?!" Ну, я ему: "Посмотрите, говорю, на бандероль", а сам, конечно, пячусь. Он сейчас в карман, за очками, глянул на бандероль, и прямо с этой газетой в дом. И такой начался там крик несусветный, что я уж пошел от страму. А на другой день, хотя "Русское слово" пришло, я уже его не понес, бо сын снова в Москву уехал, где он и жил. И вот пришло то время, когда царя свергли. А ведь я же отлично мог знать, потому что почта. Кто же поперед почты что может узнать? И вот я, стало быть, иду с разносной сумкой, дохожу до профессора Ключевского и этак в дверь голову всунул, газету "Новое время" ему подаю, а сам говорю это! "Знаете, новость какая? Царь наш от престола отрекся". Он, как это в комнате стоял, повернулся ко мне лицом, очень страшным, и прямо как лев зарычал или вот бывают собаки-овчарки, которые на волка сходственны, как заревет: "Что-о-о?" - да за палку, а она у него в углу стояла. И в одну минуту весь красный стал, только борода белая. Я уж, конечно, бежать хотел, а он в дверь за мной, за рукав левой рукой схватил, а в правой палку свою толстую прямо надо мной держит. Жена же его, старуха, а также дочь, которая все зевающая, они тут же были и слышали, и с обеих сторон к нему. Я же стою и про себя думаю: "Ну, если он меня палкой ударит, я тогда или погибну, или же я тогда на него должен кинуться". Ну тут, спасибо, жена его с дочерью меня спасли от греха: кричат с обеих сторон ему в уши: "Ты бы сначала узнал, а не палкой! Он, может, и не врет, а правду говорит".