Старик же этот, Ключевский профессор, как визгнет: "Бы-ыть этого не может! Врет он, мерзавец такой!" - и тут левой рукой взмах сделал, а я, конечно, в дверь - и ходу. Пришел я потом на почту, разноска тогда уж небольшая была, а мой Ключевский, профессор, там. Да не так, как всегда ходил, - в штатском, а при мундире, и орденов на себе нацеплял столько, сукна не видать, и еще не все, так начальник почты говорил: половину все-таки дома оставил. Начальник же почты наш, Приходько, он тоже уж пожилой был, хотя все с барышнями на улицах провожал по вечерам, он перед ним вытянулся, а тот, Ключевский, от сильной злости своей так что даже и слова сказать не может, а только рот раскрывает, как сом на берегу. Я же из дверей высовываюсь, все равно наподобие чертика, каких в прежнее время на иконах в церквах рисовали, - с хвостом, с рожками, - высовываюсь, смотрю, что будет. Он меня и заметил, да как крикнет: "Вот он! Держите его! Этот вот! Паршивец этот мне... осмелился... сказать сейчас, что царь наш батюшка..." - и опять остановился и только рот открывает. А я со своего места говорю: "Отрекся", - и опять за дверь. Приходько на меня оглянулся, - ему: "Так и так, ваше превосходительство, сообщение такое действительно у нас на почте получено". Ну раз уж сам начальник почты говорит, тут уж он меня оставил, этот старик страшный, да и к нему. Как завизжит: "Не сметь, пакостник! Не сметь такое говорить! Не сметь!" Ухватил его за грудки и визжит. Ну, одним словом, стал он совсем не в себе, и водой мы его потом отпаивали, и домой его повели под руки, а дома он не больше недели пролежал, - помер. Вот как на такого человека повлияло, а назывался "тайный советник". Что же он такое "тайное" царю мог советовать, что и царь через такие советы погиб и сам он должен был погибнуть?!

И, говоря это, почтальон Панасюк кругло и выразительно поглядел на старичка в очках с короткой седенькой бородкой, который подошел еще к самому началу его рассказа, опершись на перила пристани около их скамьи, внимательно глядел в воду и, казалось бы, не слушал совсем, о чем они там говорили, но теперь повернул к ним красненькое, шелушащееся и явно изумленное личико.