– Что – он сам? – вскинулся Берендей.

– Заткнись, – оборвал его я, – а ты продолжай.

– Если он какую-то вещь из рук пидара принял, то, значит, сам испоганился. Вот что это значит, – уверенно выдал Шустрый, и по его лицу было видно, что он доволен собой, потому что следует понятиям.

Марго был опущенным, а попросту говоря – петухом. А еще проще – пассивным гомосексуалистом. Но его это не напрягало, потому что попал он сюда как раз за это самое, и тут для него просто рай наступил. Зэков, которые не гнушались прогуляться в шоколадный цех, было хоть отбавляй, так что для Марго, а в обычной жизни его звали Петя Донских, настала полная благодать.

Стоячих членов – целая толпа. Хочешь – в очко принимай любимую игрушку, хочешь – в рот, в общем, полный кайф!

Я подумал и неторопливо, как бы рассуждая сам с собой, сказал:

– Значит, тот, кого в очко тянут, – пидар. Так, Шустрый?

– А как же, – поддержал он, – конечно.

– Ага. А ты сам этого Марго потягиваешь небось?

– Ну-у-у… – замялся Шустрый.

– Ты не нукай, не запряг, – подстегнул его я, – Тянешь?

– А кто ж его не тянет?

– Значит, тянешь. Я правильно понял?

– Правильно.

– Та-ак. И Берендей тянет.

– Ну, а уж он-то просто как любимую шалаву.

– А что, шалава бывает любимая?

– А как же? Обязательно, – пустился в расуждения Шустрый, – вот если ты приходишь с дела, а твоя маруха тебя встречает, стол накрыт, бутылочка запотела, то разве она не любимая шалава? У каждого настоящего урки такая есть.

О, Господи, подумал я, это какой-то бред. Этого просто не может быть.

Или я в своих европейских и американских миллионерских приключениях напрочь забыл, что в мире, а особенно в тюрьмах, полным-полно такой вот первобытной швали, которая теперь, как я по своей одноглазой наивности думал, встречается только в старых советских фильмах?