Предъявив рослому светловолосому сержанту - дежурному заставы - служебное предписание, Ромашков вернулся к машине и помог Петру снять чемоданы.

- Комнаты вам и старшему лейтенанту приготовлены, - доложил сержант Батурин. - Разрешите показать?

- Спасибо. Успеем, - ответил Ромашков.

- Может, побудить капитана?

- Не нужно, пусть отдыхает, - возразил Ромашков.

Пыжиков, попросив у сержанта щетку, с мрачной рассеянностью чистил сапоги. Он все еще злился на Михаила. Минут сорок назад, когда они проезжали мимо рыбозавода, Петр заметил купающуюся возле пирса девушку в голубой шапочке и, не видя ее лица, почему-то решил, что она очень миленькая. В этом захолустье, каким он считал отдаленную заставу, встреча с такой стройной купальщицей была неожиданной и немножко романтичной. Заметил девушку и капитан Ромашков. Оба пристально наблюдали из кузова машины, как она, вскидывая загорелые руки, помахала им ладошкой, заплывая все дальше и дальше. На легкой волне мелькала ее голубая резиновая шапочка, потом слилась с синеватой далью.

- Гляди, какая смелая! - сказал Петр, когда за крутым выступом береговой скалы исчезла бухта.

- Просто глупенькая, - усмехнулся Михаил.

- Почему? - сердито спросил Петр.

- От большого ума на два километра от берега в одиночестве в пограничной зоне не плавают.

- Значит, живет не по инструкции? А я и забыл, что такие люди тебе не по душе, - иронически сказал Петр.

- А вот нам обоим все же придется жить по инструкции. Не хочешь, а придется, - глядя на Пыжикова в упор, проговорил Михаил.

Петр ничего не ответил, чувствуя, что нелегко ему будет ладить с крутоватым характером друга. За эти годы Ромашков изменился до неузнаваемости. Его суждения о людях, как казалось Пыжикову, были слишком резкими и грубовато прямыми. Студентке мединститута, ехавшей с ними в одном купе, когда она рассказала, что после пребывания в анатомичке у нее появляется тошнота и кружится голова, он посоветовал бросить институт.