Голый человек на городской улице — след подковы в вулканической грязи — тайна оленьего уха — огромная черная туша, подобная киту, в воздухе, роняет красные капли, словно раненная меч-рыбой, — устрашающий херувим появляется в море…

Смятение.

Дождь лягушек и метель ящериц — ливень съедобных улиток, падающих с неба…

Смехотворное, нелепое, невероятное — а почему, коль скоро я привожу сотни подобных примеров, они таковыми считаются?

Человек без одежды шокирует толпу — через мгновенье, если никто не расщедрится уступить ему свой плащ, кто-то собирает носовые платки на набедренную повязку.

Голый факт поражает взгляды научного сообщества — и его чресла или то, что заменяет их факту, мгновенно прикрываются подгузником устоявшихся мнений.

Хаос, и грязь, и мерзость — неопределимое, непередаваемое и непознаваемое — и все люди лжецы — и все же…

Вигвамы на острове — в столбе дыма над ними светятся искры.

Века спустя — зыбкие столбы стали башнями. То, что некогда было летучими искорками, превратилось в неподвижные огни окон. Если судить по кризису Таммани-холла, на острове царит чудовищная коррупция: тем не менее посреди него кое-что упорядочилось. Лесной увалень замер в камне по стойке смирно.

Принцесса Карибу рассказывает свою историю на неизвестном языке, и люди, сами привыкшие лгать, обвиняют ее во лжи, хотя никто даже не понял, что она рассказала. История Дороти Арнольд пересказывалась тысячу раз, но историю Дороти Арнольд и лебедя до сих пор не рассказывали. Город обращается в кратер и выбрасывает из себя извержение столь-же пламенных, как лава, живых существ — и остается тайной, откуда взялся и куда скрылся Калиостро, и только историки уверяют, что им это известно, — и ядовитые змеи выползают на мостовые Лондона — и звезды подмигивают…