Броски моей жизни я не всегда управлялся понять вовремя, часто по слабости тела и духа понимал обратно истинному и далеко рассчитанному смыслу. Но позже непременно разъяснялся мне истинный разум происходящего... и я немел от удивления. Многое в жизни я делал противоположно моей же главной поставленной цели, не понимая истинного пути, - и всегда меня направляло нечто. Это стало для меня так привычно, что только и оставалась у меня задача: правильней и быстрей понять каждое крупное событие моей жизни". Он в трудный момент читает русские пословицы, старается понять по ним смысл того, что с ним происходит. В древности это называлось бы гаданьем. "Получалось, что беду свою надо использовать как благо. И даже, может быть, на торжество. Но как? Но как? Шифр неба оставался неразгаданным". Я читал перед тем цитату из Лихачева, что письменность должна расшифровывать этот мир знаков. Даже и тот образ: шифр - сохраняется на расстоянии многих веков. Я этим увлекся, и чем больше я читал, тем больше для меня понятен становился Солженицын как писатель, мыслитель, человек, который ближе к Иллариону Киевскому, Нестору или Аввакуму, чем к каким-нибудь поздним стилистам - Чехову, Бунину или, упаси Бог, к Набокову. Я много набрал таких сопоставлений, но хочу все же одну маленькую деталь вам сообщить.       В "Поэтике древнерусской литературы" у Лихачева большой раздел посвящен миниатюре. Более сорока тысяч миниатюр на полях русских летописей он рассматривает как часть литературы. По ним читали и рассказывали историю. Какова же при этом главная задача художника? Сжать свой рассказ, сделать его более лаконичным и плотным. Это есть любимый прием Солженицына! В самом первом интервью, которое он дал, в 1966 году, он говорит: "Я стремлюсь всегда писать плотно, т. е. вместить густо в малый объем". Как он вошел в литературу? В первом опубликованном произведении действие происходило в один день. В "Круге первом" действие сплотнено в три дня.