- Господин доктор... - В двери медсестра-китаянка.

Глаза ее таят настороженность, брезгливость и страх при виде больной, но это там, в зазеркалье глаз; там рождается мысль о неизбежности конца и о счастье его неопределенной отдаленности на день сегодняшний, а так - взгляд ее внимателен, мил и строг одновременно.

- К вам - белый господин...

- Возвращайтесь. - Я дружески стискиваю худенькую кисть, безвольно сминающуюся под моими пальцами. - И продолжайте лечение. Ваши врачи ничуть не хуже, к тому же там друзья, близкие, родина... Вы не будете одиноки, как тут... - Я иду к двери, а за спиной - виснущий стон безысходного плача и суетливый крахмальный шорох спешащей ободрить и утешить медсестры.

На улице - царство солнца, и мириады бликов его нежатся на листве, газонах, остекленело застывших струях фонтана, на чугуне решетчатых ворот, на красной, будто накаленной эмали такси, стоящего при въезде в кинику. У такси - высокий бледный человек. С лысинкой, живой порочной чернотой улыбающихся глаз, в белой рубашке свободного покроя с пятнами пота под мышками и в легких, цвета хаки брюках.

Я иду навстречу этой маске, сочетающей любезность, юмор и безусловное уважение к будущему собеседнику.

- Робинс, - представляется гость, увеличивая размер улыбки на миллиметр.

Это американец. И дело не столько в бостонском произношении, сколько в диапазоне его улыбчивости. Ритуал улыбки - искусство, в полной мере доступное только янки.

- Я от мистера Чан Ванли... - Губы его каменеют, а на влаге фарфоровых зубов мгновенно поселяются солнечные зайчики. Очевидно, он желает выяснить, каковой будет моя реакция, но я бесстрастен не только лицом, но и существом своим, а потому, улыбаясь на какой-то миг уже жалко, он выдавливает: - Последнее время меня беспокоит печень... И мистер Чан Ванли рекомендовал мне проконсультироваться у вас...