После небольшой паузы высокий опять заговорил, на этот раз почти извиняющимся тоном.

— Боюсь, Рози, мы дошли до самой неприятной части. С самого начала нам пришлось тебя разок обмануть, чтобы ты нам помогла. Вообще-то мы тебя дважды обманули — ну, в смысле, в газовой службе мы тоже не работаем.

Он снова замолчал. Рози вдруг стало по-настоящему страшно. Об этом сообщило ее тело — по ноге потекла струйка мочи.

— Все нормально, убивать мы тебя не будем, такими вещами не занимаемся. Насиловать тоже не будем, хотя, позволю себе заметить, мистеру Маккехни сильно повезло. Боюсь, однако, придется тебя немножко порезать. Будет больно, без этого никак, но мы постараемся, чтоб не слишком. Мы же не садисты, в конце концов. И потом, босс очень четко нас проинструктировал. Так что будет терпимо.

Рози Маккехни заплакала с повязкой на глазах. Они наверняка исполосуют ей лицо. То самое лицо, которое Брайен разглядел в кордебалете мюзикла «Свистать всех наверх!» туманным ноябрьским вечером 1952 года. Он высмотрел его из шестого ряда партера, несмотря на то, что Рози была в матросском костюмчике и смешной шапочке с красным помпоном. Во Франции, как потом объяснил ей Брайен, девушки подходят к матросам и просят потрогать помпон на счастье в обмен на поцелуй. Когда Брайен появился за кулисами с букетом астр и спросил, можно ли потрогать ее помпон, она не поняла, точнее, поняла все слишком однозначно. Но он имел в виду совсем другое, как растолковал ей потом за ужином. Именно тогда он впервые назвал ее «моя хористочка». А теперь его хористочке, девушке, которую он выбрал, сидя в шестом ряду партера, изуродуют лицо. Она точно знала.

— А теперь пришло время Стенли, — мягко произнес высокий. Стенли: так, наверное, зовут коротышку; надо хорошенько запомнить.

— А теперь, миссис Маккехни (он неожиданно заговорил официально), мы сделаем маленький надрез, совсем маленький, на плече.