- Скагерак, - подсказал я.

- Он самый и есть... Шли мы это по нем глубокой осенью под зарифленными парусами, а день был пасмурный... солнышка и звания не было... и погода свежая... а к вечеру и последний риф взяли для безопасности, потому как ветер во всю силу входить начал и волны вовсе освирепели, ровно сбесились... Воют воем и на "Ястреб" набрасываются. Однако конверт-то наш крепкий был, летом только что выстроен и отправлен был из Кронштадта в дальнюю на три года, - поскрипывает себе, мотаясь, как угорелый, на волнах. И ничего они с ним поделать не могут, как ни стараются. Только брызгами нас обдают... Ну и то сказать - рулевые были исправные, не зевали... Знали, что за зевки не похвалят... Хорошо. Просвистали это брать койки... Пошли, значит, мы, подвахтенные, вниз, подвесили койки и рады были после трудного дня заснуть до полуночи. Ну, известно, уставший человек лег - и готов. Долго ли спал, обсказать не могу, вашескобродие, но только вдруг меня подбросило, и я чуть не вылетел из койки. Слышу страшный треск. "Ястреб" задрожал и остановился. И тую же минуту все повскакали с коек. А уж боцман сверху кричит в люк не своим голосом: "Пошел все наверх!" А мы и без того торопимся одеться и наверх бежать - потому все в страхе. Поняли, что на мель встали. Выскочил это я, как полоумный, наверх, к своему месту, - я марсовым служил, - гляжу одна страсть! Ночь темная, кругом море гудит, а ветер так и ревет в снастях. А командир сам уж в рупор командует: "Марсовые, к вантам! Паруса крепить!" И голос у его успокоительный, ровно бы никакой беды и нет... Очень много было твердости в Левонтье Федорыче, вашескобродие. И дока по флотской части был, и добер был к матросу. Зря не забижал, и если наказывал, то с рассудком... А было много и таких, что без всякого рассудка нашего брата в тоску вгоняли... Было, вашескобродие! - раздумчиво прибавил старик.

Он примолк, вздохнул, словно бы сожалея о тех людях, которые вгоняют в тоску, и продолжал: