"А знаешь, Иваныч, отчего мне помирать не хочется?"

"Отчего?" - спрашиваю.

"Оттого, - говорит, - что я свинья... Деньги пропивал, а на дочку хоть бы грош. А дочка у меня без матери, беспризорная сирота, и у кумы живет. А кума сама еле с хлеба на квас перебивается. И все мне теперь махонькая Дунька на уме. Кто пожалеет ее, если отец не пожалел? Пропадет ведь!"

"Найдутся, - говорю, - добрые люди, пожалеют!"

"Едва ли, если отец родной... И знаешь, Иваныч... Если бы я спасся каким чудом, пить бы бросил и все деньги посылал бы дочке!" - Вот ведь, вашескобродие, когда спохватился: когда смерть на носу была.

- Что ж он, жив остался? - спросил я.

- Жив... И посейчас в Кронштадте живет.

- Ну, а зарок свой сдержал?

- Еще как сдержал, вашескобродие! Просто дивился я: откуда карактер у него взялся?.. Дочка вовсе другим человеком отца сделала... Ну, и потрясение, значит, на "Ястребе"... Егоров после этого долго в госпитале в Кронштадте лежал в повреждении рассудка... Через шесть месяцев только на поправку пошел.

- Ну, рассказывайте, Иваныч, как же вы спаслись?

- А через этот самый вельбот... Спасибо матросикам: не оробели, и, мичман, что с ними поехал, не оробел... Выгребли, выбросились на берег и оповестили... А мы этого и не думали в те поры. Никакой надежды на вельбот не имели... Так рассчитывали, что погиб, и ждем смерти... Прошла так вторая ночь... Рассвело... Море затихло, и солнышко светит... А мы все - как приговоренные... Нет даже силы, чтоб на обломках спасаться... И я начал поддаваться... Ослаб... И жажда замучила... И только слышим мы, вашескобродие, что капитан не своим голосом закричал насчет питья, и насчет того, что он людей до смерти довел... Кричит бедный Левонтий Федорыч, да и шабаш! Тоже, значит, в потрясении был. И многие, которые кричали, охали, и стонали, и призывали смерть.