"Развертывается операция, - удовлетворенно подумал Балашов. - Все идет хорошо".

4

Трудно сказать, кто первым потянулся к фляжке с водой. Пить захотелось всем - как только миновали один бархан, второй, третий, как только углубились в эти мертвые, не знающие пощады пески. Они источали такой жар, что Рина принялась поджимать под себя лапы, а у людей пересохло в горле и языки казались тверже рашпиля.

Первый раз напились досыта, потом выпили по три глотка, потом - по два. Не требовалось никакой команды об экономии воды. Все понимали, что пески нескончаемы, а фляжки вмещают только по четыре стакана.

И потом стали отпивать по одному глотку. По одному, не больше.

А барханы уходили все дальше и дальше, им не было ни конца, ни краю этим сыпучим курганам, поросшим щетиной тощего саксаульника, не дающего тени. Пепельно-желтая земля рассыпалась в прах под копытами лошадей, она обжигала лапы Рины, и она все приплясывала и приплясывала, поджимая под себя то одну, то другую ногу.

Давиденко взял ее в седло, но не надолго: следы потерялись. Все-таки человеческий глаз не столь изощрен, чтобы безошибочно отыскивать их. Только звериное чутье могло справиться с этим делом. Только собачий нос, черный и влажный.

"И это в век атома и кибернетики", - подумал капитан Балашов.

Нарушители спешили, однако действовали осмотрительно. То и дело они взбирались на вершины барханов, таких высоких и сыпучих, что на них не могли взобраться кони. Пограничники объезжали барханы по сторонам и делали широкие круги, пока не отыскивали след снова. Это было утомительным занятием.

А где-то шла тихая мирная жизнь. Просыпались люди, развертывали свежие газеты, садились пить чай...

Солнце потеряло всякую совесть. Оно шпарило без передышки, словно выслуживалось перед землей и небом; оно даже все побелело от неимоверной натуги; белым стал небосвод, белые круги и пятна плавали перед глазами.