В офицер­ской «каюте» нар не подни­мали даже днем – пожалуй, это была един­ст­венная привилегия, ос­тавленная подследственным армейским «гос­подам». От ощущения потери всего: свободы, любимой профессии, возможности общаться с друзьями и будущего ему порой не хотелось жить и даже шевелиться. Тогда он просто лежал на тощем матраце и, закинув руки за голову, тупо смотрел в одну точку на почерневшем от влаги по­толке.

Странно, но за всю прошедшую после стрельбы по «уазику» не­делю, его наспех допросили лишь однажды. Какой-то молоденький старший лейтенант полчаса задавал глуповатые вопросы, пытаясь под­вести под действия командира спецназовской группы злостный умысел и тонкий рас­чет.

Салабон! Его бы в горы! Сначала под ракетный обстрел, а потом к тому УАЗу… Уж он-то точно стрелять по чеченцам не стал бы – с полными штанами дерьма не больно-то постреляешь!

Сегодня Артур с самого утра не поднимался с жесткого, неудоб­ного ложа. Не удосужился встать и на завтрак, повелев отдать свою скудную пайку в соседнюю солдатскую камеру. Взгляд капитана на­мертво приклеился к крохотному оконцу под потолком. Через него и птиц-то не рассмотреть – только решетка, да мелкая сетка. И весеннее небо, с ужасаю­щим постоянством менявшее цвета и оттенки: черное, голу­бое, синее, белое серое… И снова черное!

Так и лежал, вспоминая далекий родной городок, одинокого по­жилого отца, живущего на военную пенсию…

Неспешные размышления прервала брякнувшая за­совом тяжелая дверь.

– Капитан Дорохов, на выход! – послышалась команда служивого в пого­нах прапорщика.

Он не спеша поднялся, направился к раскрытой двери; за­ло­жив руки за спину, переступил порог.

– Прямо по коридору, – замкнув камеру, подсказал помощник начальника караула.

Они миновали десяток камер небольшой, старой гауптвахты; прошли мимо помещения, где обычно проходили допросы подследст­венных военнослужащих; не повернули и в комнату свиданий…