Утин пожал узнику руку. Казалось, все решено. Еще один громкий процесс еще один лавр в венке Утина как защитника униженных и оскорбленных. Но, оставшись наедине, Евгений Исаакович начал вдруг сомневаться в правильности своего решения и прибегнул к авторитету своего маститого патрона Арсеньева.

- Константин Константинович, - сказал ему Утин, - я прошу ответить, прав ли я буду в защите пациента, отступив от правил адвокатской этики? Верно ли вставать на защиту неких партийных принципов, отвергая при этом защиту самой личности?

Матерый юрист профессор Арсеньев, сияя крохотными очками, яростно вступился именно за этику адвокатской практики.

- Категорррически прротестую! - зарокотал он. - Вы не имеете никакого права, следуя по стезе защиты человека, забывать о его личности ради каких-то там идей и прочих нереальных материй. Задача любого адвоката сводится лишь к единой благородной цели: облегчить, сколь возможно, участь подсудимого. А вместо этого что собираетесь делать вы? Ваша речь с партийной окраской лишь отяготит пациента новыми винами... Побойтесь бога!

- Благодарю вас, Константин Константиныч, - отвечал Утин. - У меня осталась теперь одна дверь, в которую я и войду.

- Именно так! - подхватил профессор. - Зачем же вам, молодой человек, забегать в храм правосудия с черного хода, если перед вами всегда открыт вход парадный - со швейцаром: пожалуйста!

***

Утин поднялся на кафедру. Элегантный, во фраке, сшитом в Париже, в тонком белье, которое отсылалось для стирки в Лондон, Евгений Исаакович улыбнулся знакомым дамам, пришедшим в судилище страстей человеческих, чтобы посмотреть на "душку адвоката", и повел рукою, призывая публику ко вниманию.

На скамье подсудимых напрягся Гончаров...

Но вот Утин, простирая в его сторону руки с гремящими от крахмала манжетами, заговорил - и в лице Гончарова не осталось кровинки. Глазами, полными смятения, он отыскивал в зале жену.