Пусть Серега не доводит меня до крайности. Я и сейчас скажу — дружбан он мне, кореш, свой в доску. Хоть формально Серега и стал начальником, но это так, условность. Начинали-то вместе, продолжали тоже, да и дело общее. Хотя опять-таки формально его, Серегино дело. Да при чем тут формально — мало, что ли, я сил вложил в эту рекламную фирму, тащил весь последний год, а Серега — только так, руководил. Руководил — „руками водил“, ха-ха…» — продолжил Булыгин свой внутренний монолог.

Он, не вставая с постели, неторопливо почесал плотное брюхо. С некоторых пор мысли о Сереге занимали его все больше. Он чувствовал — надо что-то менять в их отношениях, он их перерос. Так бывает, был Серега лидером, а теперь все — обхожу на повороте. А тот не понимает, как Булыгин ему ни намекал.

«Попробуй сегодня пробейся на рекламном рынке — все схвачено и поделено среди акул, подобных „Примадонне“. Пришлось горбатиться и пускаться во все тяжкие. И задницы полизать, чтобы не слопали с потрохами, и к той же „Примадонне“ на поклон идти», — втолковывал воображаемому шефу Булыгин. Правда, Серега про это не знает — его не обо всем стоит информировать, темпераментный слишком. Серега тут же бы вскинулся, стал вникать и, глядишь, взбрыкнул бы против условий, что выставила «Примадонна», — потому-то никто из серьезных людей с ним и дел иметь не хочет. Да и известно всей Москве — в долгах он по самые уши, едва воздух ртом хватает над водой, скоро пойдет ко дну.

«Не понимает, что на хрен никому не нужно эксклюзивное право на рекламу в этом его долбаном политическом еженедельнике, — это позавчерашний день. Кому это вообще сегодня нужно — политика, демократы, передовые взгляды? Гроша ломаного не стоит все это вместе с его политическим еженедельником. На телевидение надо пробиваться, там такие горизонты, такое море разливанное возможностей — только доберись до водопоя, уговори кого надо, чтобы допустили к краешку, — и купайся, и залейся…»