Проблема в том, что Большой Другой — это тоже фантазм, заполняющий внутреннюю «ничтожность» субъекта, то есть компенсирующий дефицит питания, и если с помощью Большого Другого мы утоляем свой голод, значит Большой Другой — это большое блюдо Питания. Мы всегда живем после ухода Большого Другого, но это не мешает нам хорошо питаться. Тезис Сорокина не в том, что питание невозможно, а в том, что Невозможное — это ценный продукт питания: невозможное возможно в качестве объекта потребления.

Можно сравнить это с позицией Жижека: если возвышенный объект идеологии — пустое место, то и волноваться нечего: продолжайте наслаждаться идеологией, enjoy your symptom — с той разницей, что угощение Сорокина щедрее: он предлагает не наслаждаться несуществующим, а жрать небывалое: жрать мысли о вечности, жрать непостижимость грядущего, жрать нечеловеческую мощь до-минорной прелюдии Баха, или, продолжая этот ряд: жрать невыносимую невозможность желания Другого, жрать молчаливый голос Бытия, жрать неслыханную разницу Письма. Жрать именно потому, что небывалое недоступно для питания: Небывалое — самый крупный кусок Питания.

В сказке Афанасьева медведь угощает гостей:

«Посадил их за стол, наклал им каши и говорит: „Кушайте, хорошие-пригожие! Которая есть не будет, тое замуж возьму“. Все девки кашу едят, одна Репка не ест. Медведь отпустил девок домой, а Репку у себя оставил»

[Афанасьев 1984: I, 244].

Медведь угощает и одновременно запрещает есть. Дело, очевидно, в том, что пища, которой он угощает, запретна для питания. Медвежья пища не может быть пищей человека, хотя бы потому, что пищей медведя может быть человек. Человеку запрещено питаться мясом тотемического животного, поэтому, нарушая пищевой запрет, съедая несъедобное, человек инкорпорирует тело тотема (по гипотезе Леви-Строса, «тотем» — это и есть обозначение пищевого запрета: тотем — это несъедобное не то).