Тысячи трудностей, мелочей, но в ее положении - роковые мелочи опутывают ее как паутиной. Ее может выдать голос, походка, всякое движение, ненужный блеск глаз и стыдливость там, где у мужчин не блеснут глаза, не вспыхнет румянец стыдливости или нечаянности... И во сне она должна помнить, что она должна быть он... А эти противные женские окончания на а - была, спала, ела - так и сверлят память, путают, мешают говорить, бросают в краску и в холод.

- Вы, кажется, озябли, - я бы вам советовал выпить рюмку рому, для вас это было бы хорошо, - суетился добряк полковник.

А молоденький офицер уже тащил фляжку и рюмку - наливает.

- Нет, благодарю вас, я не пью, - уклоняется гость.

- Помилуйте! В поход да не пить, это святотатство! - горячился полковник.

Но гость все-таки отказывается.

- Мне не холодно, а скорей жарко, - щебечет детский голосок.

- Ну, так расстегните чекмень, оставайтесь в одной рубашке: мы свои люди.

Шутка сказать - расстегните чекмень! А что под чекменем-то? Рубашка?.. То-то и есть, что противная рубашка выдаст тайну... заметно будет.

- Расстегнитесь...

- Нет, ничего... благодарю вас, мне и так лоеко.

В это время в комнату опять явилась попадья, вся запыхавшаяся, с двумя банками варенья и блюдечками. За ней - стряпуха с самоваром. За стряпухой девочка с подносом и шипящей на сковороде глазастой яичницей.

- Вот вам яичница - свеженькая, из самых лучших яиц, - сама за курами смотрю, сама их щупаю и до разврата с чужими петухами не допущаю... Чистые яички... Кушай, мой голубчик, на здоровье... Поди, еще и не кушал сегодня? - с ног сбившись, хлопотала попадья около юного гостя.

- Благодарю вас.

- А много за ночь проехали? - любопытствовал полковник.

- Пятьдесят верст.

- Батюшки мои! святители! пятьдесят верст! - ужасается попадья. - Да мой поп, когда за ругой ездит, пятьдесят-то верст в пять недель не объедет... Ах, Боже мой! Гурий казанский! пятьдесят верст в одну ночь...