Она торопливо вешает саблю на стену. Шаги уже не в аллее, а в сенях. Отворяется дверь. На пороге показывается мужчина в военном платье. Лысая голова с остатками седых волос и седые усы странным образом придают какую-то моложавость открытому лицу с живыми черными глазами. Он ласково кладет руку на голову девочки и с любовью смотрит ей в лицо.

- Ты что такая бледная, девочка моя? Здорова ли? - говорит он с участием.

- Здорова, папочка.

А сама дрожит, и голос дрожит - в молодой груди что-то словно рвется. Она не поднимает глаз. Он берет ее за руки, привлекает к себе...

- Что с тобой, дитя мое? У тебя руки как лед, сама дрожишь... Ты больна?

- Нет, папа... Я устала, озябла...

Он опускается в кресло, а девочка припадает головой к его коленям и ласкает его... Он тихо гладит ее голову.

- Ах, ты моя старушка, - говорит он с любовью: - шутка ли? сегодня шестнадцатый год пошел... совсем большая - чего большая! старуха уж... Ишь отмахала - пятнадцать лет!.. А сегодня скакала верхом на своем Алкиде?

- Нет, папочка, - ведь гости были.

- Да, да... Ну, завтра наскачешься...

Девочка невольно вздрагивает... "Завтра... где-то я буду завтра?" щемит у нее на сердце.

- Теперь ты совсем молодцом ездишь, - продолжает отец. - И посадка гусарская, и усеет кавалерийский - хоть на царский смотр... Эх, стар я, а то бы взял тебя с собой против этого выскочки-корсиканца, против Бонапарта... Он что-то недоброе затевает - того и гляди пойдет на Россию...

Девочка молчит и еще крепче прижимается к коленям отца.

- Эх ты, гусар! а сама дрожит как осиновый лист, - говорит последний и ласково приподнимает голову дочери. - Иди-ка сюда, на руки ко мне, на колени... Я буду твоим Алкидом... Вот так-то лучше... Дай я тебя согрею...

И он сажает ее на колени к себе, обнимает. Девочка обвивается вокруг отца, шепчет только:

- Папочка мой, дорогой мой, папа добрый...