И действительно, стало стыдно.

Когда передавал все это Антон Антоныч, в комнате мигали по стенам тени от двух свечей. Занавески на окнах были темно-синие с белыми лилиями и подобраны и пришпилены были так, точно падала вода по крупным камням: долго трудилась над этим Елена Ивановна. Антон Антоныч смотрел на разрисованные кружочки из терракоты, на картинки, какие-то швейцарские виды в багетовых рамках, на фотографии свои и жены, вспомнил, как тщательно все это примерялось к стенам и прибивалось, сколько было суматохи, деловитости, разговоров, - даже частый стук молотка припомнил... почему-то стало тесно в горле...

Могучая шея была у Елены Ивановны, а около губ и глаз таилось презрение к нему - старинное, двадцатипятилетнее презрение, которого он ничем вытравить не мог.

К этому презрению он привык: просто такое было лицо, брезгливое ко всему, что он говорил и делал. Но она сидела около стола и слушала, вся тяжелая, с двойным белым подбородком, с лениво выпиравшими из-под тонкой розовой ночной рубашки грудями, в стоптанных туфлях, надетых прямо на голые, короткие, с опухшими венами ноги, сидела так, что свеча была сбоку, глаз не было видно.

- За бесценок, как сказать, в рассрочку купить имение такое... Боже мой! - махал рукой Антон Антоныч. - Это только раз в жизни случается, та раз в жизни... та раз в жизни... Ей-богу! Как сон!.. Я по имению этому лазил, как... как крот в земле ходы рыл: шо то за история шо так дешево?.. А он зо мною з книгой... Ферма такая-то - доходность пятьсот рублей... - Правильно! Ферма такая-то (ну, латыши там все: Силкалн, Озолин, Стуцка, - язык зломишь), - доходность девятьсот рублей, например, - есть! Лесопилка, в лесу только поставлена, только пущена в ро-бо-ту, - переписали контракт на мое имя, честь честью, - как новый владелец... Э-э-э!.. То уж зделано так, как... как между кирпичами, когда их известкой, как сказать, - червяк уж не пролезет, не-ет... Не пролезет, - аминь!..