Антон Антоныч погрозил кому-то кулаком и подбросил вызывающе голову.

Никого из сыновей не было в этот день дома: старший - путеец - был где-то далеко на практике, на прокладке новой линии; младший уехал с Веденяпиным на охоту. Только и была с Антоном Антонычем та, с которой он прожил двадцать пять лет.

Вот что она сказала:

- Хорошо... Тростянку мы продадим, если ты сделал такую глупость, что мы должны ее продать, - хорошо, мы ее продадим, только половину денег ты запишешь на мое имя, а другая половина - твоя, и покупай, что хочешь, и делай, как знаешь, кончено!.. И не спорь! Я с детьми не останусь по твоей милости нищей, не думай... И не спорь! Не спорь!

Она ударила ладонью по столу, встала и пошла к своей кровати; голос у нее был низкий, и по особому оттенку этого голоса и по тому, как сразу и легко, десятью словами она отрубила себя от него, Антон Антоныч понял, что нечего спорить.

Он сидел ошеломленный, уплывающий куда-то, легкий, с открытым от изумления ртом и почему-то ясно чувствовал, как тут же рядом где-то, около него, от зеленых распластанных лапчатых веток пахнет могильно-мирной сосновой смолою.

IV

Тростянское имение давно уже приторговывал купец Голев. В городе у Голева были мучные лабазы - неуклюжие, мрачные, пыльные. Голев был широк непомерно: много пил чаю, вытирая при этом огромное потное лицо суровым полотенцем, и когда дул на блюдечко - было слышно на улице. Помещики целого уезда часто брали у него деньги под урожай, и вот как он беседовал с каждым.

- Ну, как там у вас пшеница-то... Хороша? - с усилием спрашивал он.

- Да пока ничего, пока хорошо наливается... Что дальше будет... отвечал помещик.

- Ну и хорошо, и слава богу... А ярина как?

- Да тоже, так сказать, тянется вдогонку.

- Ага, тянется?.. Ну и слава богу... А ржица как?

- Рожь важная, обо ржи худого не скажешь... Если б удобрение еще, так куда!.. А то - по стерне посеяно.