А поразмыслить было над чем.
Уже давно, еще после второй неудачной попытки взятия приступом панфильевекого двора, Медведей понял: здесь что-то не так.
Воины купеческого старосты вовсе не походили на захмелевших от меда и крови удальцов, упрямо решивших стоять до конца и биться насмерть. Не было в них ни бешеной, отчаянной ярости загнанных в тупик смертников, которые ни о чем не думают, ни жуткой холодной отваги безумцев, которые в душе уже простились с этим миром и теперь думают лишь о том, как бы ута- щить за собой на тот свет побольше врагов.
Ничего подобного не было.
Люди во дворе защищались хладнокровно, уверенно и толково. Но ведь они прекрасно понимали, что добровольная сдача — это жизнь. Пусть в ссылке, в бедности, в унижении, но — жизнь. А жизнь — это всегда надежда: вдруг завтра все изменится, все перевернется, ибо давно известно — Колесо Судьбы катится, вертится, гордых унижает, смиренных возносит — сегодня раб, завтра господин… А вот сопротивление с оружием в руках неминуемо вело к гибели в бою либо к жестокой казни оставшихся в живых — всех до единого, и притом вместе с родней, с женами да детьми — на что же они рассчитывают? Помощи ждать неоткуда. Из дома носа не высунешь — убьют на первом шагу; прочную высокую изгородь-частокол окружили плотной цепью московиты: взятие двора лишь вопрос времени — вот подойдет сейчас свежая сотня, и все — ни за что не устоять!.. Но они не суетятся, не делают вылазок, не пытаются прорваться сквозь кольцо окружения — они засели в доме, упорно защищаются и ждут.
Кого?
Или, быть может, чего?
И вдруг Медведев вспомнил — он уже видел такое однажды…
Да-да, это случилось во время осады захваченной татарами маленькой степной крепостишки, да и не крепостишки даже, а просто стоял эдакий крепкий домишко, тоже хорошим частоколом обнесен был — вот так же с рассвета осаждали, до самой ночи мучились, устали, решили — с утра уж точно со свежими силами возьмем, плотным кольцом окружили — мышь не проскочит, — караул выставили, спокойно легли отдыхать, а на зорьке — ку-ку!