- Ты умно затеял, - одобрил он Акинфку. - Пиши челобитную, непременно выйдет. По рукам твоим вижу, жилистый ты, только тебе и хапать земное богатство. Ставь еще штоф!

В тесной горнице в светце трещало сало. Ярыжка, высунув язык, выводил усердно:

"Державнейший царь, государь милостивейший..."

Акинфка привалился грудью к столу, глядел на бумагу, сопел:

- А ты, ярыга, пиши царю: сколь его государевым велением запрет положен рубить на уголь лес, пожалованный-нам в Малиновой засеке, оттого не выходит продолжать литье пушек и снарядов в Туле, посему бьем челом о дозволении добывать руду на Каменном Поясу, на заводе Невьянском. А условия таки...

Кузнец хитро сощурил глаз и стал излагать условия. Ярыжка опорожнил стопку, крутнул головой и захихикал:

- Ну и хватка у тебя, молодец! По нонешним годам далеко пойдешь, ежели ноги тебе загодя не переломают. Ась?.. Пишу, пишу...

Ярыжка склонился над челобитной, перо заскрипело.

Ночь была темная, ветреная; где-то залаяли цепные псы. Караульщики глухо постукивали в била. В слюдяных и брюшинных, из рыбьего пузыря, окошках давно погасли огни. Пропели петухи. В горницу ввалился Бирюк:

- Уходим, помни - в случае чего, зови...

Заскрипели ворота, хлопали дверьми, из кружала с гомоном уходили пьяные преображенцы...

Утром Акинфка вернулся на постоялый двор. Батька встретил хмуро:

- Где был?

Сын положил перед отцом челобитную. Никита оглядел бумагу, пощупал.

- Так, - выдохнул он; на крутом лбу собрались морщинки. - Так, дело хорошее. Одначе ты, сучий сын, без мово спросу... Всю ночку думку я держал - заворовал ты. Хотел идти в Разбойный приказ... Счастье твое, что дело обладил, а то быть тебе битому!

- Прости, батюшка, так довелось, а упустить удачу пожалел! - поклонился отцу Акинфий.

В окна заползал синий рассвет. На улице скрипели возы; на дворе под поветью бранились мужики. Никита взглянул на отблески зари и заторопился: