Кругом галдели охмелевшие. Целовальник зорко посматривал за народом да время от времени выходил из-за прилавка и оправлял светец; по задымленным стенам колебались уродливые тени. Слегка покачиваясь, кузнец вышел из избы. Двор был окутан тьмою; в черном небе рассыпались крупные звезды. Из-за дубового тына с Москвы-реки набежал ветерок. Посредине двора темнело что-то. Акинфка подошел, вгляделся. На конском помете лежал, посапывая, пьяный ярыжка. На поясе болтались медная резная чернильница и пук очиненных гусиных перьев. В рот питуху вложен был кусок дерева, а завязано это клепало тряпкой на затылке. Ярыжка спал на стуже, лицо у него посинело, ветер шебаршил его бороденку.

Акинфку осенило: вот кто напишет челобитную царю о рудах. Чем черт не шутит!

- Эй, хожалый, вставай! - Кузнец ткнул ярыжку сапогом в бок.

Питух замычал спросонья. Акинфка сгреб его за шиворот, поставил на ноги, - ярыжка покачивался.

- Стой, приказная крыса. - Акинфка взял пьяницу за грудки и тряхнул его. - Дай от кляпа опростаю...

Он освободил ярыжке рот.

- Ты кто?

- Не вишь, что ли? - скрипучим голосом закуражился ярыжка. Писчик-повытчик, приказна строка. На кого поносную кляузу писать хошь? Пьянчуга потянул курносым носом, бороденка у него дрыгала, от стужи зуб на зуб не попадал.

- Идем, што ли, в избу? - Акинфка потащил ярыжку в кабак.

Целовальник недружелюбно покосился на обоих. Питухи закричали:

- Кобылка очухался...

Кузнец подвел ярыжку к стойке:

- Наливай чарку поболе.

Питух опростал ее, благодетельное тепло пошло по жилам; он крякнул.

- Ну, благодарствую. Чего ж писать? - поглядел он с готовностью на кузнеца. - А ты, божья рожа, - ярыжка нисколько не обижался на целовальника за вбитый в рот деревянный кляп, - отведи нам камору да тащи штоф да огуречного рассолу - голова больно трещит.

Усатый преображенец Бирюк сидел за дубовым столом каменным идолом; хмель не брал его.