Было уже за полночь, когда я подскочил дома на своей постели разбуженный шумом: кто-то громко колотил в дверь. Я заглянул на кухню. Отец в ночной сорочке как раз открывал входную дверь, а на пороге стоял телеграфист и ругался пуще прежнего. Пришло сообщение, что поезд прибудет через полчаса и его надо будет перевести на запасный путь, чтобы дать пройти грузовому составу, следующему на запад. Отец тоже стал ругаться, но натянул штаны, сапоги, надел теплую куртку и зажег свой фонарь. К этому времени я был совсем одет. Моя мать тоже поднялась и не пускала меня, но отец, подумав, шикнул на нее: "Наш оболтус места себе не находит из-за индейцев. Пусть посмотрит на этих вонючих воров. Ему пойдет на пользу". Так что я пошел с отцом. Светила поздняя луна, и мы легко нашли дорогу. Я остался с телеграфистом, а отец отправился к своей стрелке и сигналу. И точно, минут через двадцать подошел поезд, перешел на второй путь и остановился.

Телеграфист вышел и начал разговаривать с кондуктором. Я страшно перепугался. Стоял в открытых дверях лачуги, смотрел на поезд и весь дрожал, как в лихорадке. Поезд был неважный: только паровоз, небольшая платформа с углем и четыре старых вагона. Даже служебного вагона не было. В то время у большинства поездов такие вагоны обязательно были, потому что требовалось несколько кондукторов, чтобы управлять ручными тормозами. Видно, в этом поезде вообще был только один кондуктор. Тот, с кем разговаривал телеграфист.

Я стоял и дрожал, паровоз тяжело пыхтел, машинист и кочегар медленно и устало ходили около него с масленкой и банкой смазки. Это были единственные признаки жизни на весь состав. Каждый вагон освещался только одним фонарем, и света от него было не больше чем от луны, так что окна вагонов оказались черной пустотой, и я ничего не мог увидеть.