Если б не пыхтенье паровоза, поезд, стоявший на втором пути, казался бы погруженным в усталый сон или даже мертвым. Потом я увидел, как кто-то спустился со ступенек первого вагона и вышел в полосу лунного света. Это был военный. Капитан. Он был тоже сонный, усталый и злой, и на самого себя и на весь мир. Капитан вытащил из кармана сигару и, прислонившись к стенке вагона, закурил, медленно выпуская дым. Увидев, какой он неторопливый и ординарный, я перестал дрожать, продвинулся на открытое место ближе к вагону, пытаясь найти такое положение, чтобы свет не отражался в вагонных окнах, и я мог бы заглянуть внутрь. Внезапно я замер. Капитан смотрел на меня. "Го-о-спо-ди-и! - протянул он. - Ну чего это все пялятся на них?! Даже дети!" Он глубоко затянулся и выпустил несколько больших колец дыма. "Видно, тебе уж очень хочется поглядеть, - сказал он, - раз ты до сих пор не спишь. Так иди и посмотри!"

Я во все глаза смотрел на капитана. Мне страшно было идти туда, где были индейцы, и я боялся ослушаться его, когда он сказал, почти приказал идти в вагон. "Ну что же ты? Иди! - повторил он. - Индейцы не едят мальчиков. Только девчонок! И только на завтрак!" Тогда я вдруг понял, что он шутит и все будет в порядке. Я поднялся по ступенькам и заглянул внутрь.

Индейцы! Непокорившиеся, воинственные не-персе, за которыми солдаты Соединенных Штатов устроили кровавую погоню в горах трех штатов. Огромные, свирепые краснокожие, сражавшиеся против хорошо оснащенной регулярной армии, пока их не загнали в тупик на высоких горных перевалах.

Индейцы в вагоне поезда совсем не казались ни большими, ни свирепыми. Съежившиеся фигуры по двое на каждом сиденье двойного ряда скамей. Воины и женщины, и дети, - все одинаково усталые, запыленные, прижавшиеся плечом к плечу в дремотном молчания или вытянувшиеся во сне, опираясь на оконную раму. В неясном свете они выглядели совсем как обычные покоренные индейцы, которых я видел раньше.