Касьян дернул себя за нос, нет, не спит, и автомобиль проехал. - Даже я забыл, о чем речь была, - сказал Касьян, - вот как он, дьявол, напугал меня, автомобиль этот... - Я так полагаю, вам по сельскому хозяйству требуется что-нибудь. - Правильно, товарищ! - вскричал Касьян. - Ах, до чего приятны ваши речи. Выбрал Касьян самолучшую молотилку, косилку, жалку, торговался так, что едва в участок не попал, однако, расплатился и велел все упаковать и чтоб экстренно в деревню Коробейники, спешной почтой. - Желательно мне еще резиновых титек, понимаешь. А то баба у меня корявая и полудурок. Заест. Придется вздуть, пожалуй! - А сколько же вам, папаша, этого добра? - Видимо-невидимо, - сказал Касьян и выпятил живот. - Вот как мы действуем! Ах, что же это я, - и скорей к Иверской. Купил в часовне толстую свечку в два рубля - самые рваные полтинники монаху отдал, поставил пред иконой, опустился на колени и давай грехи отмаливать: - Царица небесная, прости ты меня, христопродавца, что я Ивана Карасикова, дурака, надул. Ох, Иван, Иван! Ты, несчастненький, поди, и по сей день на станции торчишь. А сзади: - Ах, волчья сыть! Вот кто меня нагрел-то... Ну, погоди же, я те морду-то набью... В страхе наклонился Касьян, будто в землю, а сам из-под руки назад глазом этак. Батюшки, здоровецкий Карасиков-то какой: убьет. Касьян легонько встал, тихохонько протискался к подсвечнику, снял свою толстую свечку (монах акафист читал, только пальцем погрозил ему), сунул свечу в карман, да по за народу, пригибаясь, вон. Торопится по площади - слава богу, пронесло - и видит: опять два статуя рядком поставлены, один сидячий. А тот, что стоит - перстом вперед тычет. Посмотрел Касьян, куда перст гласит и - этакие, этакие буквищи: Ленин. У Касьяна вдруг взыграла вся душа. Вскарабкался на самый верх, к двум статуям, бросил картуз о-земь и всхлипнул: - Ленин, батюшка! Владимир Ильич, товарищ. Ах, до чего вы о мужике-дураке заботились. Мы много вами довольны. Вы огнем неестественным попалили всю мужичью Русь.