Благодарим. При вашей жизни я на выставке у вас в Москве был, после вашей жизни я в контрабант, сукин сын, пошел. Я Касьян, мужик, через три в четвертый именины правлю. Я самый бедняк, а нарядная видимость - нарочно. Спите, почивайте, царство вам небесное. Ах, как прискорбно нам, что вы в господа не верите... Иван-Великий-батюшка, Усиленье-матушка, двенадцатиапостольские соборы. И колокола наши не гудут... Ну, это ничего, приемлемо, мы в согласьи. А все ж таки я душеньку вашу святую хоть чайком да помяну, сердитесь не сердитесь. Привечный покой твоей головушке... Эй, Ильич! Слышишь ли меня? - Вот он, вот! Хватай его, держи!.. Народу-уу - черно, как грязи. Впереди Иван Карасиков, рядом с ним - монах. - Волоки его за волосья вниз! Лупи!! Ахнул Касьян, выхватил у сидячего статуя меч, махал-махал, махал-махал, - слава те Христу - пробился к чайной. - Здравствуйте, пан мужичок! Пожалуйте чайку, - весело сказала шинкарка в кумачах, а у самой так все и трепыхает. - Опять прежняя чертовщина. Тьфу! - сказал Касьян. И песик сплюнул. "Это, надо быть, от китайского курева округовел я в вагоне, вот и мерещится. Ох, и боюсь чего-то я этого Китая. Боюсь", - подумал Касьян, а вслух сказал: - Давай, гражданка, того-сего, всякого нарпиту. Стал Касьян жидкие чаи гонять, пищу во благовремении кушать, а насупротив летчик, в очках по блюдцу. - Я отродясь не летывал, - сказал летчику Касьян. - Желательно бы нам домой по ветерку прибыть. - Это можно, - ответил летчик. - Только в тверезом виде страшно, - заявил Касьян. - Во мне круженье головы образуется, с души потянет. По ветерку. Захватил Касьян двадцать две бутылки "русской горькой", огладил летучие крылья аэроплана, с гордостью сказал: - Я тебе хозяин. Из моих думок заповедных ковер-то самолет вспорхнул. Сказки на деревне слыхивал? И вот летят. Чем больше Касьян русской горькой потребляет, тем трезвей становится, чем больше, тем трезвей. - Скажи на милость, - сплюнул он, - даже не на эстолько не забирает. Аж опучило всего, а толку нет.