К чорту трехполье! Денег у меня - во! Жалка, молотилка, трактор, щипцы орехи колоть и тому подобное. Подхватывай меня аккуратненько под ручки, веди в избу, желаю свою бабу по всем пунктам осмотреть. Привели его в избу - а колокола так и гудут, того гляди - треснут по середке, а кресты так и сияют - смерил бабу с ног до головы, крикнул: - Чумичка необразованная, больше ничего! И повалился на кровать: - Разувай! Не видишь?.. А народу в избу натолкалось видимо-невидимо. И отец Лука в камилавке сидит, как бардадым. Отдышался Касьян, перевалился на кровати с боку на бок, проговорил: - Которые желающие - могут оставаться, нежелающие уходи: стану сказывать, как дело было. Народ остался весь. Касьяну очень приятно стало. Как же! Все село в его избу собралось. Заграница. Темный лес. Поковырял Касьян глазами потолок и начал, прямо скажем, врать. - Ну, ребята! Почет мужику повсеместно неограниченный. Слушай. Народ откашлялся, закурил трубки и примолк. - Повезли меня, значит, за границу на скором мягком, ну, везде встречи, смычка, любо-дорого глядеть. У границы корчма стоит, в корчме шинкарка расчудесная, так вся и трепыхает: "Ах, пан мужичок!" А сама меня в губки чмок... В это время кто-то по-щенячьи всхохотал в углу и тявкнул. Касьян вздрогнул, слез с собственной кровати, сел за стол. - Фу ты, бес, сделай одолжение, - пробормотал он про себя. - Вали, Касьян, вали! Просим. - Идет... - сказал Касьян. - И вот, значит, пошел я ко границе, а там польской солдат: "Куда?!" Я ему, не говоря худого слова, в ухо раз. Он вверх ногами. Я в другое ухо два - он вниз головой. И говорит: "Ах, извините, не узнал". И повел меня к Польше. Я, - говорю, - твоей Польши не желаю, нищий сорт, сколь времени под Россией она была, а веди меня к французенке, потом и к англичанке: все нации желаю прощупать самолично". Касьянова баба тут скосоротилась и засморкалась в фартук. - Не хнычь! - пригрозил ей Касьян. - Не всякому слову верь: это зовется дипломатия. - Просим, просим! - пропищал из-под стола лисенок и очками поблестел.