- На все свой случай, - говорил Ульян Иваныч, пуская синеватые клочья дыма. - Уж где-нибудь оно там предназначено, значит, и придет... Мы-то, конечно, не видим как следует, со всех сторон, и говорим: несчастье, а оно, может быть, вовсе и не несчастье. Разве человеку дано как следует понять где счастье, а где несчастье?

- Это ты о чем? - перебил его Модест Гаврилович.

- Да я вот собственно о Пете, - заспешил Ульян Иваныч, - к чему этот теперь дифтерит, и всё?..

Он помолчал немного, ожидая, не скажет ли чего-нибудь Модест Гаврилович, но тот молчал.

- То, другое, мало ли чего человек ни выдумал, - продолжал Ульян Иваныч, - а вся сила в случае; и ни под какую науку его, этот самый случай, не подведешь... Идешь себе, положим, по тротуару, поскользнулся, упал, ногу сломал... К чему это? Так себе это, случай. Был у нас в Курске такой факт. Уважаемый один, умный человек, в газетах писал, шел себе ночью из гостей по улице, совершенно трезвый шел, не пил ни капли... Завернул в переулок, к самому почти своему дому подошел, зацепился за одну тумбу ногой, да виском о другую тумбу ка-ак жмякнется! Утром подобрали его, а к вечеру богу душу отдал... только и всего... Как тут объяснить? К чему это? Случай, только... И дифтерит этот теперь... тоже случай.

Ульяну Иванычу было жутко в этом доме, где ползал по чехлам мебели зеленоватый свет и молчали стены. Ему хотелось шума, который был в его маленькой квартирке в Курске: писка, беготни детей, запаха вареной картошки, веселого пламени в большой русской печке на кухне... а здесь все было пусто и глухо, и пугал его огромный и неподвижный Модест Гаврилович, тяжело лежащий на диване.

И чтобы вокруг него что-нибудь колебалось, хоть звуки его собственного голоса, он снова заговорил.