Прекрасно понимали палачи что делают. Но с точки зрения коммунизма, я, заключенный, должен был зарабатывать неприменение пыток. Палачи понимали, что карцер -- это пытка, что карцер -это разрушение здоровья заключенных, и шли на применение пыток, шли на разрушение здоровья. А понимал ли это я? Ну конечно, да. В своих тюремных заявлениях я неизменно называл карцер пыткой и писал прокурорам, что "никогда не примирюсь с узаконенностью в этой стране пыток заключенных голодом".

На ссылку я увозился из карцера.

19 января 1987 года в Чистопольскую тюрьму приезжают сотрудники Прокуратуры Союза Овчаров и Семенов. Я нахожусь в это время на строгом режиме, идет первый месяц его, и потому я получаю карцерное питание. Представители Прокуратуры Союза сообщают мне, что они выполняют поручение Президиума Верхсовета: им даны полномочия выпускать на свободу тех политзаключенных, которые дадут письменные заверения соблюдать существующие сейчас в стране законы. У измученных годами заключения людей крадут победу... Их соблазняют и уговаривают свободой... Бесчеловечие спекулирует и играет на человеческом... Измученные, не вполне понимающие что с ними делают, люди пишут... Так невидимо-неслышимо за тюремными стенами партия доламывает людей, начавших и жизнями заплативших за изменение жизни в стране, ставит их просителями и тем готовит себе условие для заявлений: "Это мы инициаторы гласности и демократии. Это мы начали критику нашей жизни. Опять, как всегда, источник всего происходящего -- мы!"

Я пишу заявление в Президиум Верхсовета: "Когда бы ни настал день и час моего освобождения, я буду нарушать советские законы -- статьи 70 и 190-1 УК РСФСР. Требую исключения их из кодекса."

Тюремщики решают подействовать на меня близкими, 26 февраля 1987 года меня из Чистопольской тюрьмы привозят в Махачкалинский следственный изолятор. Устраивают мне в этом изоляторе два свидания с родителями и братом. ПОСЛЕДНИХ ПЕРЕД СВИДАНИЕМ ПРОСЯТ УГОВОРИТЬ МЕНЯ НАПИСАТЬ ТРЕБУЕМОЕ ЗАЯВЛЕНИЕ. Старики-родители (отцу тогда было 77, матери -- 74) и брат просят меня написать. Мать говорит мне, что до конца предстоящей мне ссылки они с отцом могут не дожить. Я говорю родным, что "все семьдесят лет преступный режим использовал человеческое для упрочения бесчеловечия", что "ничто на свете не побудит меня уступить расчеловечивающему строю".