Я перевела взгляд на телевизор.

На маленькой прямоугольной врезке позади белокурой ведущей маячил портрет темноволосого малого. Загорелый, с аккуратной бородкой, он, определенно, был когда-то красив.

Однако теперь он, определенно, был мертв.

Фотографию сделали, должно быть, когда малый уже лежал на столе в морге. Рот его был чуть приоткрыт, черты лица застыли, а закрытые глаза ввалились. Фотография заканчивалась примерно на дюйм ниже подбородка мужчины, тем не менее вдоль нижнего края снимка можно было разглядеть бледно-алую полосу.

Первой моей мыслью было, что, мол, наконец-то Седьмой канал придумал верный способ поднять свой рейтинг. Приближалась осень – а значит, пора перемен и чисток на телевидении, каждый канал боролся за зрителей как умел, и Седьмой, очевидно, решил сыграть на любви обывателя к «ужасам». Что ж, регулярное появление мертвецов в шестичасовых новостях вполне может оказаться эффективнее рекламы апельсинового сока или новой модели «форда».

Очевидно, дикторша Седьмого канала тоже это понимала, ибо с трудом скрывала ликование в голосе:

– В настоящее время полиции еще не удалось установить личность погибшего, нет и свидетелей этого жестокого убийства…

Радостное лицо ведущей уехало за кадр, а во весь экран возник труп собственной персоной. Я покосилась на Берт.

Сестрица, прославившаяся в узком кругу нашей семьи тем, что лишилась чувств во время просмотра «Кошмара на улице Вязов», по-прежнему пялилась в телевизор. Я кашлянула, не сводя с нее глаз. Какого черта Берт так зачарованно смотрит?

– Берт! – позвала я, не особенно рассчитывая на ответ: уж больно остолбенелый у нее был вид.

Однако после долгой паузы она прошептала:

– Это он…

– Он?

– Ну да, тот человек, о котором я тебе рассказывала. Тот самый, который… – Берт повернулась ко мне, выпучив глаза. – Ну вот, – ткнула она в экран, – вот! А теперь скажи, что ты его не знаешь.