Ну, Митрий Иваныч обхождение знает, со всеми об ручку поздоровкается, сам в лучшем наряде, под бородой да на грудях медали со крестами; сидит в кресле честь-честью, наравне во всеми пьёт-ест. А граф подымается со стаканом в руках да и говорит: "Ну, господа, тепереча выпьем мы за моего мужичка, за Митрия Иваныча Пастухова, он мне миллион давал, чтобы я его на свободу выпустил, а я не хочу. Мне антиресно, - говорит, - что в крепостных у меня такие мужики. Ведь вот он, миллионщик, пожалуй, всех вас, господа, с потрохами купит, - а я, промежду прочим, могу его, как раба, сейчас же на конюшню отправить и порку дать".

- Да уж не врёшь ли ты? - усомнился Пров Лукич. Он заинтересовался рассказом, стоял возле чана, расставив ноги и опершись подбородком на длинную палку с завитком.

- Тьфу ты! - рассердился целовальник. - Мне сам камердинер его сиятельства сказывал. А знаешь, сколько купец Пастухов платит Шереметеву оброку-то?

- Да, поди, тысяч с полсотни в год?

- Десять рублей всего! - закричал целовальник, и его большой кадык задвигался вверх-вниз по хрящеватому горлу. - Вровень со мной платит... Не берёт больше граф! Понял ты это?

Вскоре ударил сигнальный колокол.

- Шабаш, шабаш! - раздавались всюду близкие и далёкие выкрики.

К целовальнику подбежали два подростка.

- Что, пострелята, запозднились? - строго сказал целовальник. Надевай скорей фартуки! - и, обратясь к Прову Лукичу, проговорил: - Это наследники мои, отцу помогать прибежали.

Толпы рабочих быстро расходились по домам. А человек с полсотни, перескакивая через котлованы, канавы, штабеля, мчались, как бешеные кони, к чану, чтобы занять поскорей очередь. Несколько позже набежали рабочие с чужих соседних строек.

- Налетай, налетай! - оживился целовальник, улыбаясь одним глазом. Не все вдруг, по одному да почаще, по одному да почаще!

Прибежал и печник Ванька Пронин.