- Пров Лукич! Шагай скореича, - кричал он земляку. - Угощай, отец!.. Магарыч с тебя.

Лукич примостился с ним в очередь. Все, глотая слюну и держа в руках кто головку лука, кто кусок хлеба с селёдкой, начали чинно продвигаться к чудодейственному чану.

Длинный конопатый дядя принялся упрашивать хозяина отпустить ему два глоточка в долг. Целовальник замахал на него руками:

- Проваливай, проваливай!.. Ведь ты же заработок получил.

- Получил, да не пришлось мне ни хрена! Старик у меня умер, в деревню довелось послать денег-то. Да вот помянуть родителя-то, царство ему небесное, желательно.

- Сымай рубаху, - скомандовал конопатому хозяин. - Шевелись, копайся, в руки не давайся.

- Как же я голый по городу пойду? Без рубахи-то?

- Разувайся... Только сапожнишки твои гроша медного не стоят.

Влас стал, ругаясь, разуваться. Целовальник приказал сынишке перевязать сапоги лычком и повесить на вбитый в чан гвоздик.

Влас, не торгуясь и не спросив, какую цену целовальник кладёт на сапоги, вместо двух глотков выпил с горя четыре трёхкопеечных ковшичка, по три хороших глотка каждый. Затем, шатаясь, отошёл в сторонку, опустился на колени, стал усердно креститься на Петропавловский крепостной собор, бить земные поклоны и, пофыркивая носом, приговаривать:

- Упокой, господи, душеньку родителя моего Панфила... Эх, батька, батька...

А целовальник деловито кричал ему:

- Эй, богомолец! Рыжий! За сапожнишки твои тридцать копеек кладу, пропил ты двенадцать.

Влас только рукой махнул, а люди зашумели:

- Уж больно обижаешь ты народ, Исай Кузьмич... Худо-бедно - рублёвку стоят сапоги-то. Они, почитай, новые.

Подошёл лохматый мужичок-карапузик в рваной однорядке с длинными, не по росту, рукавами и в обмызганном, нескладном, как воронье гнездо, картузишке. Весь облик его - жалкий, приниженный, виноватый. Он поднял на долговязого целовальника своё измождённое, с козьей бородкой и редкими усиками лицо, подморгнул и прошептал стыдливо: