Екатерина разгневалась на Габриэльшу, но не ради её коварного поступка с Перфильичем, а потому, что эта певица, перезаключая контракт на следующий театральный сезон, заломила с дирекции неслыханную годовую плату в десять тысяч пятьсот рублей, тогда как на содержание всей оперы отпускалось двором всего семнадцать тысяч в год.

Екатерина улыбнулась смеющемуся графу Строганову и, повернувшись к Елагину, спросила его:

- Послушайте, Иван Перфильич, а верно ли, будто бы когда вы сказали Габриэльше, что-де в России столь огромное жалованье только фельдмаршалы получают, Габриэльша будто бы тебе ответила: "Ну так пусть ваши фельдмаршалы и в опере поют". Правда сие или вымысел?

Да, это была правда. Но Елагин с деланным возмущением, пристукнув тростью об пол, не задумываясь, возразил:

- Это, мадам, злостная ахинея, чушь, анекдот досужих сплетников.

Екатерина, сразу подметив, что он, щадя Габриэльшу, врёт, смущённо отвернулась от него.

Елагин собрался уходить, ссылаясь на появившуюся боль в ноге. Екатерина резко встряхнула лежавший на столе звонок. Мигом, как из-под земли, явились два изящно одетых молоденьких пажа и фрейлина.

- Проводите его высокопревосходительство до кареты, - приказала императрица.

Когда все удалились, она, приняв из рук Строганова очищенный апельсин, сказала:

- Он большой повеса, этот самый толстячок. Помесь селадона с сибаритом...

- Есть мадам, смачное, круглое словцо: "бабник".

Екатерина рассмеялась:

- Бабник, бабник!.. Ах, как это чудесно, - и, достав золотой карандашик, записала в книжечку: "Бабник - сиречь по бабским делам мастер".