Ерошка вспыхнул, заволновался и принялся старательно шарить за пазухой, отыскивая драгоценную картинку. Через минуту она очутилась в руках солдат, переходя от одного к другому. Ерошка сидел и молчал, выжидательно задерживая дыхание.

- Так разве это портрет? - пренебрежительно сказал унтер. - Это, братец ты мой - открытое письмо. Понял? Печатают их с разными картинками, а между протчим - и нашего брата изображают.

Ерошку взяло сомнение.

- Ой ли? - недоверчиво спросил он, скребя пятерней лохматый затылок.

- Ну, вот еще. Говорят тебе! И я такую могу купить, все одно, трешник она стоит!

- Вре?!

Солдаты зычно расхохотались.

- И чудак же ты, как я погляжу! - через силу вымолвил унтер, задыхаясь от смеха. - Кака нам корысть тебе врать?

Ерошка виновато улыбнулся и заморгал. Потом взял картинку из рук унтера и начал ее пристально разглядывать, стараясь вспомнить лицо сына, каким оно было три года назад.

Солдаты зевали, чесались и лениво перекидывались короткими фразами. В мозгу Ерошки неясно плавали отдельные человеческие черты лиц и фигур, виденных им в течение жизни, но лицо сына ускользало и не давалось ослабевшей памяти. Его не было, и как ни усиливался старик, а вспомнить сына не мог.

Сын был рыжий, - это он твердо помнил, а здесь, на картинке, молодец как будто потемнее, да и усы у него черные.

Солдаты завозились, укладываясь спать. Маленькая лампа коптила, освещая потемневшие бревна стен. Шуршали тараканы, ветер дребезжал окном. Ерошка лежал уже на полатях, свесив вниз голову, и думал.

- Вспомнил! - вдруг сказал он твердо и даже как будто с некоторым неудовольствием. - Вот она, штука-то кака! Ась?

- Чего ты? - осведомился сонный унтер, закрываясь шинелью.

- Сына вспомнил, - засмеялся Ерошка. - Теперича как живой он.

- Спи, трещотка, - огрызнулся один из воинов. - Ночь на дворе.

- Я удавиться хотел, - просто заявил Ерошка, болтая в воздухе босыми ногами.