Драки продолжались в течение всего уикэнда, и мы часто просто захлебывались от наплыва жутких ранений. Хирургическая часть приемного отделения, прозванная здесь «ямой», напоминала перевязочный пункт в Сталинграде: пациенты на носилках, на стульях и на полу, повсюду брызги крови из поврежденных сосудов, переломанных черепов, ножевых ранений и простреленных животов.

Днем все было по-другому, контраст поразительный. Академические профессора учили нас хирургии. Вечером они уходили, оставляя юных стажеров властвовать над событиями бурных ночей.

Вереница носилок у стен длинных и обшарпанных коридоров заканчивалась в дверях шоковой палаты «ямы». На носилках лежали молодые парни-стоики, для которых страдание не было чем-то необычным. Большинство из них пребывало в полукоматозном состоянии, если не от опьянения, то от потери крови. Поначалу я бегал от носилок к носилкам, чтобы увидеть, кто из жертв, обернутых в запятнанные толстые шерстяные одеяла, предсмертно хрипит от ранения в грудь.

— Марк, — говорили мне мудрые врачи, — ты не можешь спасти их всех, не трать попусту время. Будем брать по очереди.

И порой случалось, что, когда подходила очередь поступить в ярко освещенную реанимационную, пациент оказывался мертвым.

«Жизнь ничего не значит в этих краях!» — думал я тогда.

В бесконечные ночи мы работали с непрекращающимся потоком раненых непрерывно. Временами попадались больные с естественными заболеваниями: женщина с острым аппендицитом или старик с перфорированной гаст-родуоденальной язвой. Но в основном мы оперировали проколотые сердца, шили разодранные сосуды и засовывали обратно в живот выпущенные наружу кишки. Молодые и самоуверенные, мы брали на себя больше, чем умели, накапливая собственный список мертвых.

«Жизнь здесь ничего не значит!» — успокаивал я себя после потери очередного больного.