На этот раз речь шла не о четырех кораблях и не о тысяче восьмистах матросах. Двенадцать фрегатов, восемь корветов и пятьдесят транспортных судов высадили на остров двадцать или двадцать пять тысяч солдат, и эта оккупационная армия двигалась на Порт-Луи, который назывался тогда Порт-Наполеон. Трудно изобразить зрелище, какое являла собой столица острова, в то время как ее атаковали столь мощные военные силы. Со всех частей острова стекались массы народа, на улицах царило необычайное волнение. Поскольку никто не был осведомлен о действительной опасности, каждый создавал себе воображаемую, и больше всего верили самым преувеличенным, самым неслыханным россказням. Время от времени вдруг появлялся кто-то из адъютантов главнокомандующего, он отдавал очередной приказ и обращался к толпе, стараясь вызвать в ней ненависть к англичанам и возбудить патриотизм. Когда он говорил, со всех сторон взлетали шляпы, надетые на конец штыка, раздавались крики "Да здравствует император!", люди клялись друг другу победить или умереть; трепет энтузиазма охватил толпу, которая перешла от пассивного ропота к ожесточенным действиям и бурлила теперь, требуя приказа выступить навстречу врагу.

Больше всего народа собралось на площади Армии, то есть в центре города. Можно было видеть то направлявшиеся туда фургоны с несущейся галопом парой маленьких лошадок из Тимора или Пегю, то пушку, которую катили артиллеристы-добровольцы, юноши пятнадцати - восемнадцати лет, с лицами, опаленными порохом и потому от этого казавшимися бородатыми. Сюда стягивались национальные гвардейцы в военной форме, добровольцы в причудливой одежде, приделавшие штыки к охотничьим ружьям, негры, наряженные в остатки военных мундиров, вооруженные карабинами, саблями и копьями; все это смешивалось, сталкивалось, валило друг друга с ног, создавало невообразимый шум, поднимавшийся над городом подобно гулу огромного роя пчел над гигантским ульем Однако ж, прибыв на площадь, эти люди, бегущие поодиночке или группами, принимали более упорядоченный и спокойный вид.