Дело в том, что на площади была выстроена в ожидании приказа о выступлении половина гарнизона острова, состоявшего из пехотных полков, в общем насчитывавших тысячу пятьсот или тысячу восемьсот солдат; они держались гордо и в то же время беззаботно, как бы воплощая молчаливое осуждение беспорядка, создаваемого теми, кто был хуже осведомлен о событиях и все же обладал мужеством и искренним желанием принять в них участие. Пока негры толпились на краю площади, полк островитян-добровольцев, как бы повинуясь военной дисциплине солдат, остановился против частей гарнизона и построился в таком порядке, как они, стараясь подражать, хоть и безуспешно, правильности их рядов.

Тот, кто казался командиром полка и кто изо всех сил старался достичь упомянутого порядка, человек лет сорока - сорока пяти, носил погоны командира батальона. Природа наградила его одной из заурядных физиономий, которым никакое волнение не способно придать то, что принято называть выразительностью. Впрочем, он был завит, побрит, подтянут, как будто пришел на парад; время от времени он расстегивал пуговицы сюртука сверху вниз одну за другой, постепенно раскрывая его: под сюртуком можно было видеть пикейный жилет, рубашку, жабо и белый галстук. Возле командира стоял красивый мальчик лет двенадцати, которого на расстоянии нескольких шагов ожидал слуга негр, одетый в пиджак и брюки из хлопчатобумажной ткани; мальчик же с непринужденностью, свойственной тем, кто привык хорошо одеваться, носил рубашку с большим вышитым воротником, пиджак из зеленого камлота с серебряными пуговицами и серую фетровую шляпу, украшенную пером. На боку у него висели ножны, а маленькую саблю он держал в правой руке, стараясь подражать воинственному виду офицера, которого мальчик время от времени громко называл "отец", чем командир батальона, казалось, гордился не меньше, нежели высоким положением в Национальной гвардии, до которого его вознесло доверие граждан.