Граф Пурталес, германский посол в Петербурге, постоянно сообщал в Берлин, что ослабленная революционным движением Россия не сможет выступить вместе с Францией. Военный атташе - капитан Эгелинг - характеризовал русскую мобилизацию как прелюдию к тактике 1812 г. - отступлению в глубину российской территории. Кайзер, подверженный эмоциональным порывам, делился с окружением: "Я ненавижу славян. Я знаю, что это грешно, но я не могу не ненавидеть их"{6}. Кайзер читал телеграммы от своих дипломатов из Петербурга, в которых говорилось, что в российской столице царит "настроение больного кота". (Как знаем мы сейчас, "больным котом" был сам кайзер. Получив сообщение о мобилизации в России, он впал в панику: "Мир захлестнет самая ужасная из всех войн, результатом которой будет разгром Германии. Англия, Франция и Россия вступили в заговор, чтобы уничтожить нас".) Но кайзер Вильгельм плыл в русле имперской политики, где минуты его слабости покрывались общей агрессивностью правящего класса страны. На кайзера, в частности, влияли взгляды его университетских однокашников - канцлера Бетман-Гольвега и министра иностранных дел фон Ягова.

В этот час страшного национального выбора у Германии, возможно, был еще шанс избежать истребительной войны на два фронта. Бетмана убеждали, что именно сейчас следует предоставить давно обещанную автономию Эльзасу в пределах Германской империи. Двумя неделями ранее могущественная Французская социалистическая партия именно таким способом согласна была решить судьбу потерянного Эльзаса. Пойди Германия на этот шаг - и Париж вынужден был бы начать обсуждение немецкой инициативы.

В то же время германская верхушка сомневалась в единстве и твердости республиканской Франции. Историк Г. Дельбрюк публично усомнился в том, что "страна, сменившая 42 военных министра за 43 года, способна сражаться эффективно".