Отношения между матерью и дочерью трудно было назвать искренними и открытыми. Точнее, они были просто фальшивыми: Анна Леопольдовна скрывала от дочери абсолютно все, вплоть до ее происхождения. Когда в положенный период любознательного отроческого возраста Мариша задала вопрос о своем отце, мать поджала губы и заявила, что имя этого человека недостойно даже произнесения.

– Мам, а как же тогда с моим отчеством Андреевна? Его что, тоже нельзя называть вслух, а?

– Я повторяю, – отрезала Анна Леопольдовна, не отреагировав на остроту, – твой отец был недостойный человек, и я не хочу о нем говорить! Надеюсь, что ты не пойдешь в него.

– Слушай, а если он был таким недостойным, на фига ты меня от него родила?

– Перестань говорить такие вещи о своей матери! – Анна Леопольдовна перешла на визгливый учительский крик. У нее, кстати, и в школе была кличка: “Электричка”. Всегда заводилась с места в карьер и начинала кричать дурным голосом. – Я и так пожертвовала собою ради тебя. Я ночей не спала, когда ты родилась, сколько я с тобой натерпелась!

– Отстань ты со своей жертвенностью, – заорала уже и Марина. – Ты невыносима со своими упреками: родила, не спала, пеленки стирала… Никто не заставлял! Могла бы и аборт сделать!

– Я из католической семьи, – гордо оскорбилась мать.

После нескольких таких стычек обе окончательно поставили крест на задушевных разговорах.

Назойливая жертвенность матери была самой ужасной чертой ее характера. Поэтому, когда после летних каникул перед седьмым классом Анна Леопольдовна со значением сообщила своей дочери о каком-то очень порядочном человеке, особо отчетливо выговаривая слово “очень”, Марина испытала небывалое облегчение: наконец-то мать перестанет врать и изображать из себя нечто исключительное. Наконец она нашла кого-то, достойного своей высокой нравственности.